В пятницу в 7:47 утра Элинор Фостер застыла перед дверью аудитории 317 с чашкой чая в одной руке и распечаткой семинара в другой. За дверью галдели. Кто-то ржал над мемом, кто-то громко переписывал домашку у соседа. Обычный поток.

Она не вошла. Отхлебнула чай. Ментоловый. Успокаивающий.

Внутри всё сжалось — не от страха, от странного чувства, что сегодня что-то пойдёт не по плану. А план был простой: зайти, поприветствовать, раздать темы эссе, не уронить флипчарт, никто не плачет. Базовый набор выживания молодого преподавателя.

Она поправила очки (бесполезная привычка) и, наконец, толкнула дверь.

Разговор не стих. Её заметили не сразу — Элли была не из тех, кто занимает пространство громко. Она подошла к столу, поставила чашку, разложила бумаги. И только когда села и пододвинула к себе ноутбук, первые ряды начали поворачивать головы.

— Доброе утро, — сказала она негромко, но отчётливо.

Гул спал не полностью. Парень в кепке на третьем ряду продолжал что-то шептать соседу.

Элли посмотрела на него. Не зло. Скорее с тихим, усталым терпением человека, который не умеет делать выговоры и потому делает паузу чуть длиннее обычного. Три секунды. Пять.

Кепка поднял глаза. Поперхнулся фразой.

— Доброе утро, — повторила она, мягко улыбнувшись краешками губ.

В аудитории наконец стало тихо.

Элли выдохнула — тоже беззвучно, только плечи чуть опустились — и раскрыла флипчарт.