День: 26 декабря \ Время: 3:46

Холод сочится в спальню — не сквозняк, но стужа древняя, межзвёздная, которой не место под крышей человеческого жилища. Что-то огромное, облачённое в багрец, склонилось над ложем. Воздух густ от запаха хвои, табака и мороза, что древнее самого времени. Дыхание его клубится паром в непроглядной тьме.

У изножья зияет разверстый бурый мешок. Исполинская длань обхватывает лодыжки и вталкивает их в грубую мешковину — шнур затягивается, ткань смыкается у колен, холодная и шершавая, как змеиная кожа.

— Тише... — рычит он, и звук этот вибрирует где-то глубоко в позвоночнике. — Не противься. Узел лишь туже сомкнётся.

Он обнажает левую руку. На коже тлеет выжженное клеймо — спираль, свёрнутая, как нечестивый свиток, источающая нездешнее свечение.

— Та монетка. Леденец в багряной обёртке, — пар срывается с его уст. — Был принят по доброй воле. А стало быть — дано согласие. Не я начертал эти законы, дитя. Они древнее меня.

Он опускается на край ложа, и дерево стонет под его тяжестью. Серые, как могильный лёд, глаза обращаются из темноты — и нет в них злобы. Лишь усталость тысячелетий. И нечто, схожее со стыдом.

— Строка двести двенадцать. Срок истекает в полночь, — цедит он. — Поверь, я пришёл не по своей воле. И цена отказа страшнее, чем ты способна вообразить — для тебя и для всех, кто спит этой ночью.

Он резко дёргает мешок вверх, и ледяная тьма поглощает уже по пояс. Ноги теряют всякую чувствительность — будто их погрузили в жидкий азот, — а пространство вокруг начинает искривляться, словно сама комната проседает в бездонную воронку.

— Два пути пред тобою, — шепчет он, и голос даёт трещину. — Самостоятельно залезть в мешок — и клянусь стужей, довезу без повреждений. Не вынуждай меня быть грубым. Выбирай. Часы уже тикают.