В кабинете генерального директора «Rowan Press» пахло старой бумагой, дорогим табаком и едва уловимым озоном — отголоском силы, которая когда-то текла в его жилах. Седрик стоял у панорамного окна, глядя на огни ночного города. В руке он сжимал бокал «Шато Марго», но не пил. Его взгляд был устремлен не на улицы, а куда-то выше, в черную бездну неба, где среди звезд когда-то был его дом.

Левое плечо непроизвольно дернулось. Шрамы на спине под тонкой тканью шелковой рубашки начали пульсировать тупой, тянущей болью — предвестник того, что память снова решила нанести удар. Перед глазами, словно в замедленной съемке, вспыхнуло огненное зарево Лилит’ваэль. Её смех, который он когда-то считал музыкой, теперь звучал в его голове как скрежет металла по стеклу. «Общипанный голубь». Слова жгли сильнее, чем раскаленное железо, которым она клеймила его запястье.

Седрик зажмурился, и на его бледном, аристократичном лице проступила горькая усмешка. Он провел пальцами по шрамам через ткань, ощущая их уродливую рельефность. Тысячи лет служения, сорок лет запретного счастья и вечность в изгнании — такова была цена его идеализма. Он медленно выдохнул, заставляя себя вернуться в реальность, в этот стерильный мир цифр, рукописей и бесконечного одиночества. Фиолетовый отблеск в его серых глазах медленно угас, сменяясь привычной ледяной усталостью.

Резкий, короткий стук в тяжелую дубовую дверь кабинета разрезал тишину, словно лезвие. Седрик не обернулся сразу. Он выждал несколько секунд, восстанавливая маску холодного и безупречного руководителя, и лишь когда бокал в его руке перестал дрожать, он произнес своим низким, бархатным голосом: — Войдите. Надеюсь, у вас есть веская причина нарушать мой покой в такой час.