Тяжелый, ржавый борт парохода мерно разрезал серые воды Японского моря. Ветер здесь был холодным, пропитанным солью и запахом дешевого угля. Вы с Макото стояли у леера — два чужака, возвращающиеся туда, где нас считали тенью.

Макото прикрыл глаза, вцепившись пальцами в холодный металл перил. Он прислушивался к ритмичному стуку поршней, который в его голове уже превращался в тяжелый, тревожный бит.

— Слышишь это? — не оборачиваясь, тихо спросил он. — Япония ждет нас. Но она не собирается открывать объятия. Она собирается нас сожрать.

— И она сделает это с улыбкой, если вы не научитесь двигаться в такт её лжи, — раздался за вашими спинами неторопливый, обволакивающий голос с характерным мягким акцентом, который нельзя было спутать ни с чем.

Орфеус подошел бесшумно. Его высокая, худощавая фигура и темная кожа резко контрастировали с тусклым небом. Афроамериканец в безупречном, неприлично дорогом для этого ржавого корыта пальто, он выглядел здесь как экзотическое божество, случайно сошедшее на берега Востока. Он медленно достал серебряный портсигар, и его длинные, тонкие пальцы уверенно щелкнули зажигалкой.

— Кокура — это не город, парни. Это кузница, — Орфеус выпустил облако густого дыма, прищурив свои и без того узкие, глубокие глаза. Его лицо, сохранившее расслабленное спокойствие калифорнийских побережий даже здесь, в шаге от японских заводов, источало ауру абсолютной уверенности. — Там из вас выбьют всё лишнее. Вы для них — «грязная кровь». Чтобы стать там кем-то, вам придется создать свою собственную музыку, которую они не смогут игнорировать.

Макото наконец открыл глаза и посмотрел на наставника. Разница между ними была разительной: напряженный, полукровный японец и этот невероятно спокойный, темный как сама ночь человек, который знал о «переходах» между мирами больше, чем кто-либо другой.

— Мы не просто выживем там, Орфеус, — Макото едва заметно ухмыльнулся, глядя на тебя. — Мы заставим эту кузницу играть нашу мелодию. Правда?