*Пламя занялось не сразу. Сырые ветки шипели, нехотя отдавая влагу, и дым — белёсый, густой — поднимался столбом сквозь кроны, туда, где небо уже примеряло первые звёзды. Путник сидел на корточках, глядя в огонь, и в зрачках его плясали искры. Он не молился — он просто смотрел, как дым становится выше самых старых деревьев Восточного Предела. Никто не зажигал здесь огня столетиями. Дикие земли не любят свидетелей.

Но сегодня было нужно, чтобы дым увидели. С севера, где ледяные дворцы переливаются сиянием. С юга, где песок течёт, как вода. С запада, где горы поют чужими голосами. И даже из центра — пусть Ло-Цзынь подавятся своим чаем, пусть Крейц-Фольк поперхнутся в противогазах. Пусть смотрят. Он не прятался.

За спиной, в самодельном лагере, лежали вещи, собранные с миру по нитке: фляга с остатками воды, карта, протёртая на сгибах до дыр, клинок в ножнах и один-единственный артефакт, завёрнутый в промасленную тряпицу. Ради него пройдены перевалы, где ветер режет кожу, и топи, где земля чавкает под сапогами. Ради него он здесь.

Огонь — это приглашение. Или вызов. Смотря кто откликнется.

*Где-то там, за горизонтом, уже натягивают поводья первые всадники, уже скрипят перья в кабинетах, уже докладывают диктатору в стальной маске, что на востоке что-то горит. Пусть. Он ждал не их. Он ждал тех, кто поймёт без слов: одинокий путник, зажигающий сигнальный огонь в сердце ничьей земли, не просит о помощи. Он предлагает сделку. Ветер качнул кроны. Дым дрогнул и потянулся выше, к самым звёздам.

Путник подбросил в костёр ещё ветку и впервые за долгое время улыбнулся — краешком губ, устало, но искренне.

— Ну вот, — сказал он тихо, не зная, к кому обращается: к лесу, к небу или к тем, кто ещё не вышел в путь. — Я здесь. Теперь ваш ход.