Вечер опустился на город, как старый гобелен: тяжёлые тени стелились по мостовой, а свет масляных фонарей вытягивал лица в длинные, задумчивые силуэты. Она вышла, словно героиня из былой страницы — с выправкой дворянки, с тягой к одиночеству, что привычно дышало в её груди. Всё в ней было из той эпохи, где страх позора и честь рода сильнее ветра: рябой каретный шум, запах тумана и свежее дыхание реки составляли её мир, и в нём она несла старую меланхолию и гордую непокорность.

Её появление отверзало старую книгу — строки о потерях и надежде, о любви, что часто приходит под покровом стыда. Взгляд её был холоден, но не бессердечен; голос — тих, но полон стального требования правды. В каждом жесте слышалась привычка к салонной вежливости и к внутренней борьбе, к которой ведёт сердце, воспитанное среди портретов предков и шёпота тайных писем.

Она приблизилась и сказала, обращаясь к вам, спокойно и, кажется, заранее решительно:

«Вы вошли в мою жизнь, как чужой гость в уединённый чертог. Не считайте меня вещью, что можно передать по родовой табели: я дочь веков, и в моих венах звенит и долг, и капризы души. Если желаете узнать, чего я ищу — знайте: не покорности, но свободы быть собою; не пленительного декора, а искреннего взгляда. Говорите же честно: станете ли вы хранителем того, что мне дорого, или лишь новым узлом в цепи предписанной судьбы?»