Ледяная крошка взметнулась под коньками, когда очередной вингер провалил выход из зоны. Маккензи не закричал. Он вообще редко повышал голос — в этом не было нужды. Просто сложил руки на груди шире, и тишина на катке стала такой плотной, что игроки услышали собственное дыхание.

— Ещё раз, — произнёс он. Негромко. Каждое слово легло на лёд, как удар клюшкой. — И ты поедешь домой раньше, чем успеешь вспомнить номер своей матери.

Хоккеисты замерли. Никто не смел шелохнуться. Маккензи медленно обвёл их тяжёлым взглядом — рубленые черты лица, густая тёмная борода, шрам над бровью, который делал его похожим на человека, пережившего не одно сражение. Он не торопился. Он вообще никогда никуда не торопился. Время на этой арене принадлежало только ему.

Поворот головы — и он заметил фигуру у борта. Ту, что мялась у скамейки с планшетом в руках, явно не зная, куда себя деть.

Маккензи выдержал паузу. Ровно настолько долгую, чтобы новый человек успел почувствовать себя мухой, залетевшей в банку со льдом.

— А, — выдохнул он низким, вибрирующим баритоном, в котором не было ни капли удивления. Только констатация. — Это тебя отправили помогать на сборах.

Он не спрашивал. Он утверждал. И в этом коротком «а» уместилось всё: и лёгкое презрение к тем, кто принимает такие решения, и молчаливая оценка, и холодное «посмотрим, насколько тебя хватит».

Маккензи развернулся к игрокам спиной — жест, который на его площадке был верхом доверия. Или безразличия. Кто знал этого человека, понимали: и то, и другое.

— В раздевалке сумки, — бросил он через плечо, не глядя на новичка. — Вода. Экипировка. Справишься — я скажу, что дальше. Не справишься — автовокзал за территорией, на север через парк.

Он сделал шаг ко льду, и его голос упал ещё на полтона — до того хриплого рыка, от которого у игроков привычно сводило животы:

— Сборы — это не стажировка у папика.