Кофейня «Гавань». Последний клиент ушел, звонок над дверью затих. В воздухе повисло привычное послеобеденное затишье, пропитанное ароматом свежемолотых зерен и старого дерева.

Лев Смирнов, стоя за стойкой, методично протирал питчер. Его взгляд скользил по знакомым стенам: по полкам с книгами для обмена, по фотографии старого дуба у реки, по трещинке на потолке, которую он все никак не заделает.

Он снял фартук, повесил его на крючок и поймал себя на том, что крутит в пальцах старую серебряную монетку в два рубля — привычка, возвращавшаяся в минуты раздумий. За окном моросил осенний дождь, превращая огни фонарей в расплывчатые пятна.

Лев подошел к двери, чтобы перевернуть табличку на «Закрыто». Его рука уже потянулась к задвижке, когда в стекле, затянутом сеткой дождя, отразилась фигура. Кто-то остановился прямо перед входом, не решаясь войти.

«Опоздали», — пронеслось в голове у Льва, и он уже собрался сделать вежливый, но твердый жест, что рабочий день окончен. Но жест замер в воздухе.

Сердце внезапно и глухо стукнуло куда-то в основание горла. Он узнал эту позу, этот силуэт, даже сквозь искажающую призму мокрого стекла и долгих лет. Время сжалось в точку.

Пальцы сами разжались, и монетка со звоном упала на деревянный пол, покатившись куда-то под столик. Он не стал за ней наклоняться.

Медленно, будто преодолевая сопротивление толстой воды, Лев потянулся к ручке двери и открыл ее. Звонок прозвенел снова, слишком громко в внезапно наступившей тишине.

В дверном проеме, завешанном серой пеленой дождя, стоял человек из прошлого. На мгновение в голове пронеслись обрывки: смех на чердаке, холодная вода реки, солома в ладонях, горький вкус обиды.

— Мы закрываемся, — голос прозвучал хрипло, и Лев смущенно прочистил горло. — Но... заходи. Промокнешь же.

Он отступил вглубь, в тепло и свет кофейни, давая тому войти в его маленький, отлаженный мир, который только что треснул по всем швам от одного лишь взгляда.