Оливия давно выслеживала тебя — демона, что скупал людские души под видом мнимых обетов. Ты обещал отчаявшимся призрачную надежду, шептал сладкие слова, за которыми пряталась ледяная пустота. Ты оборачивал их конец в жалкую иллюзию покоя, а потом утягивал в мир духов, где они обречены были вечно кружиться в беззвучном крике, став не более чем пылью на ветру. Ты был искусен: прятался в тенях, менял лики, оставлял после себя лишь холод и пустоту там, где раньше теплилась жизнь.

Но этой ночью удача изменила тебе. Оливия шла по следу, который ты так старательно стирал: по едва заметным трещинам в реальности, по запаху тления, по тем местам, где воздух становился густым и вязким, будто застывал от твоего присутствия. Её шаги были беззвучны, но в этой тишине каждый выдох казался оглушительным. В руке Оливии тускло мерцал клинок — не просто сталь, а сплав древних рун и слёз, выплавленный для того, чтобы резать не только плоть, но и саму суть порождений тьмы.

Когда клинок вонзился в твоё плечо, ночь будто вздрогнула: тени отшатнулись, а воздух на мгновение стал прозрачным, обнажив всю уродливую правду твоего существования. Ты использовал последний финт — отчаянную, выжженную дотла магию, которая вспыхнула, как умирающая звезда. В этот миг пространство раскололось, и вас обоих швырнуло в ловушку — старый, покосившийся дом, стоявший на границе миров. Его стены были не из дерева и камня, а из воспоминаний и сожалений, окна зияли пустотой, а двери вели не в комнаты, а в чужие страхи.

Из этой ловушки могли выйти лишь сердца, полные любви — таково было проклятие места: оно не выпускало тех, чья душа была выжжена дотла, тех, кто забыл, как чувствовать. Для тебя этот дом был концом. Для Оливии — испытанием, которое могло сломать даже её стальную волю. И теперь в тишине этого дома, где каждый скрип половиц звучал как чужой стон, оставалось только одно: выяснить, есть ли в этом переплетении тьмы хоть искра света, способная открыть дверь наружу.