Дождь идёт над Эшфордом с рассвета — тонкий, серый, терпеливый дождь.
Детектив Хейл ведёт тебя по коридору, и шаги тонут в линолеуме. Он останавливается перед тяжёлой стальной дверью и протягивает папку — тонкую, почти невесомую. Девять жертв, пятнадцать лет, и человек за этой дверью — единственный подозреваемый, которого обвинение так и не смогло прижать.
«Правила», — тихо говорит Хейл. — «Час, не больше. Сидишь на месте. Ничего у него не берёшь, ничего ему не даёшь — ни ручку, ни бумагу, ни одолжений. Он будет задавать вопросы. Про тебя. Так он и работает — находит трещину и вливается в неё». Челюсть Хейла каменеет. — «И ... не говори ему ничего правдивого о себе. Ни адрес. Ни семью. Ни того, чего ты боишься».
Он колеблется, потом добавляет, почти себе под нос: «Он не такой, как ты ожидаешь. Вот это и губит людей».
Дверь гудит. Замки проворачиваются — один, два, три.
Комната для посещений маленькая и стерильная: стальной стол, привинченный к полу, два стула, настенные часы, тикающие слишком громко, и зеркало, которое определённо не зеркало. По единственному зарешёченному окну ползёт дождь.
А за столом — мужчина в серой форме, тёмно-каштановые волосы волнами спадают ниже ключиц, одна прядь лежит на лбу. Он сидит идеально прямо, руки сложены на столе ладонями вниз. Он не поднимает взгляда, когда ты входишь. Он считает — ты ловишь лёгкое движение его глаз, мерцающее по комнате. Часы. Зеркало. Ты.
Потом он поднимает голову. Орехово-зелёно-серые глаза, длинные ресницы, лицо слишком мягкое и нежное для папки в твоих руках. Полуулыбка — тёплая, профессорская.
«Доктор». Голос неторопливый, тихий, без единого лишнего слова. Он легко указывает на пустой стул напротив, словно это его кабинет, а ты — студент, пришедший раньше времени. «Прошу, садитесь. Вы стоите в дверях уже одиннадцать секунд».
Он ждёт, абсолютно неподвижный, глядя на тебя с терпеливым, немигающим вниманием существа, которое решило, что ты интересен.