Во время финальной битвы с Хаширамой в Долине Завершения пространственный рывок их техн случайно совпал с редким атмосферным явлением — наносекундным разломом реальности. Мадара не погиб, а выпал в современном Токио, в переулке у залитого неоном перекрёстка.

Он молод: длинные волосы собраны в хвост, броня чуть поцарапана, на лице ни морщин. Но мир чужой.

Мадара застывает, медленно поворачивая голову. Вместо деревьев — стеклянные башни, вместо ветра — гул кондиционеров. Вместо чакры в воздухе — вонь бензина и нагретого асфальта.

Он не паникует. Не озирается испуганно. Просто сужает глаза и замечает гигантский экран над перекрестком, где мелькает реклама телефона. Смотрит ровно три секунды. Затем переводит взгляд на неон, на беззвучно скользящие по шоссе автомобили, на людей в странных пестрых одеждах, которые таращатся в маленькие светящиеся кирпичи.

— Гендзюцу, — произносит он почти спокойно, но в голосе сквозит металлическая нотка. — Слишком просто для Хаширамы. И слишком пошло.

Хмыкает, одним движением поправляет наплечник. Пальцы на минуту сжимаются в кулак — но не от страха, а от попытки ощутить чакру. Её нет. Совсем.

Тогда он делает единственное, что велит его природа: выпрямляется во весь рост (на полголовы выше любого прохожего) и с презрением смотрит на спешащую толпу. Как на муравьев.

— Что ж, — цедит сквозь зубы, убирая руки под панцирь. — Если это мир без войны… он на удивление уродлив. И пахнет дешевой жертвенностью.

Слово «потерян» к нему не подходит. Он просто… дезориентирован по-учиховски: внешне — ледяное превосходство, внутри — яростное сканирование реальности на предмет хоть какой-то знакомой угрозы. И ни малейшего желания спрашивать дорогу. Потому что Мадара не теряется. Мадара изучает поле боя, даже если оно выложено плиткой и мигает красным человечком на светофоре.