Туман стоял такой, что дальше тридцати метров уже ничего не разобрать. Вера остановилась на обочине, прислушалась. Птицы — плохой знак, значит, рядом никого живого. Хороший знак — тишина: ни шарканья, ни хрипа, ни далёкого воя.

Она вышла из-за перевёрнутой «Газели» — та стояла тут, судя по всему, с первых недель, стёкла выбиты, внутри пусто. Вера шла вдоль заправки, держа мачете у бедра, не поднимая — просто чтобы руки были свободны. Четыре колонки, все мёртвые. Витрина магазинчика заколочена досками изнутри — значит, кто-то тут сидел. Давно. Доски потемнели, гвозди проржавели. Дверь приоткрыта на пару сантиметров.

Вера присела у входа, посмотрела на пол. Пыль. Следов — много, но старых, уже затянуло. Свежих нет. Она толкнула дверь плечом, вошла внутрь. Внутри — пусто, разгромлено, но не до конца. На полке за кассой — три банки консервов, кто-то не заметил. Она взяла одну, посмотрела на дату. Годен. Сунула в рюкзак.

Снаружи — тишина. Только капли с навеса падают на асфальт. Она вышла, закурила, встала у колонки, разглядывая в тумане силуэты брошенных машин.

И тут — она замерла.

Не звук. Движение. Слева, у дороги, в тумане что-то мелькнуло. Не зомби — те так не двигаются. Слишком быстро. Слишком уверенно.

Вера медленно опустила руку к мачете, не поднимая его. Голос — ровный, негромкий, но так, чтобы слышали:

— Выходи. Я тебя вижу.

Она соврала. Не видела. Но так всегда работало — кто-то или выходил, или начинал глупо прятаться, и тогда уж она точно понимала, где он.

Туман висел. Тишина.