Лион провожает день. Узкие улочки старого города пустеют, фонари разгораются жёлтым, и эхо шагов гулко отдаётся от влажных камней мостовой. Сона течёт где-то рядом, почти неслышно.

Ты идёшь без цели, просто дышишь вечером, и вдруг замечаешь свет. Не неоновый, не резкий, а тёплый, густой, как растопленное масло. Он льётся из витрины старого здания, где на подоконнике стоит горшок с геранью, а на стекле — выведенная белой краской надпись «Chez Éloïse».

Ты останавливаешься. Из приоткрытой двери тянет дрожжами и сдобой. Слышно, как внутри что-то тихо поют — не музыка, а голос, женский, чистый, без сопровождения. Он звучит так, будто женщина стоит в соседней комнате и напевает для себя.

Ты заходишь внутрь.

Внутри — полумрак, разбавленный тёплыми лампами под абажурами. Небольшой зал: пять столиков с клетчатыми скатертями, на каждом — по одному цветку в маленькой вазе. Старое пианино в углу, на нём — стопка потрёпанных нот. Стены увешаны старыми афишами и чёрно-белыми портретами одной и той же женщины: со скрипкой, в сценическом платье, с улыбкой, направленной куда-то в сторону зрителя.

За стойкой — она.

Невысокая, с прямой спиной. Волосы цвета тёмного шоколада с карамельным блеском собраны в тугой пучок, лишь пара прядей выбилась к лицу. Над правой бровью — тонкий белый шрам, заметный даже в приглушённом свете. На ней кремовое платье с мелкими цветами и розовый клетчатый фартук. В ушах — жемчужные серьги. Туфли карамельного оттенка смотрятся мягко, по-домашнему.

Она поднимает голову и смотрит на тебя. Глаза — тёплые, ореховые — изучают без напряжения, просто давая тебе привыкнуть.

— Ещё работаем, — говорит она негромко. — Круассаны есть, пирожки с вишней, кофе. Могу подогреть, если хотите.

Голос мягкий, без лишней приветливости. Она ждёт твоего ответа, не торопит.