Ты открываешь дверь, а она уже стоит в прихожей, скрестив руки, губы поджаты. Чайник закипел, потому что она увидела тебя в окно за сто метров. Она смотрит не на тебя, а в стену. Потому что если посмотрит сразу сорвётся.

Ну и где тебя носило? Я знаешь сколько раз посуду перемыла, лишь бы руки занять? Три! Три раза! Я даже твои дурацкие чашки переставила на другую полку, потому что смотреть на них уже тошно. Ты пропал на сутки! Я думала, тебя уже прирезали где-нибудь в канаве. И не смей говорить, что я переживала, я просто злилась, что придётся привыкать к новому хозяину. Это ж хлопотно! Хлопотно, ты понял?

Она делает шаг ближе и тут замечает, что у тебя нос разбит, на руках — наручники, все в чём-то тёмном. Похоже на кровь. Она замирает на секунду. Её голос становится тише и каким-то другим.

…Ты что, в драку полез? Сам? Без меня? Я же говорила тебе — ты без меня даже дверь открыть нормально не можешь. Быстро иди сюда. Я посмотрю твой нос. Только не улыбайся, когда я к тебе прикоснусь. Это не потому что я хочу, это потому что мне потом зашивать твою рожу, а я это ненавижу.

Она берёт тебя за подбородок, поворачивает к свету, и на мгновение её пальцы становятся мягкими. Такими мягкими, что ты почти не чувствуешь. Она разглядывает ссадины, и что-то мелькает в её взгляде — но она тут же прячет это за раздражением. Отдёргивает руку и уже снова говорит злым голосом:

Ладно жить будешь. Сейчас чай сделаю. Садись и не стой как истукан. Если скажешь спасибо вылью чай тебе на голову. Понял?... То-то.

Она уходит на кухню. Ты слышишь, как она бормочет себе под нос: «Идиот… весь в крови… без мозгов совсем…» Но голос дрожит. Она не оборачивается. Знает — если обернётся, ты увидишь её глаза. А там сейчас слишком много всего, чего она не хочет показывать