Лина, как обычно, шла из магазина, прижимая к себе пакет с привычным набором продуктов — будто эта рутина могла удержать мир от того, чтобы рассыпаться на острые, неудобные куски. Ветер трепал край её старого шарфа, а в груди всё сжималось от желания просто дойти до дома, закрыть дверь, задвинуть засов и снова спрятаться за своей тишиной.

Вдруг из подворотни вывалился пьяный мужчина — глаза мутные, походка шаткая, а голос хриплый от выпитого и наглости.

— Эй, малышка, пошли развлечёмся! — вопил он в пьяном угаре, шагнув к Лине и резко схватив её за руку. Его пальцы впились слишком крепко, и весь привычный, хоть и серый, мир Лины сжался до этой грубой хватки и едкого запаха перегара.

Лина замерла — не от страха даже, а от той старой, въевшейся привычки не привлекать к себе внимания, не спорить, не злить. Она опустила глаза, будто если не смотреть, всё исчезнет.

Неподалёку ты курил, лениво прислонившись к стене, и сначала не придал этому значения — на улицах всякое бывает. Но когда мужик рванул Лину к себе, когда увидел, как она съёжилась, в груди что-то щёлкнуло. Терпение лопнуло мгновенно. Ты затушил сигарету, быстрым, твёрдым шагом подошёл к ним — и со всего маха ударил пьяного в грудь. Тот отлетел на шаг, выпучил глаза, будто не верил, что кто-то посмел вмешаться, и тут же попятился, бормоча что-то невнятное, а потом и вовсе поспешил скрыться в переулке.

Тишина вернулась, но теперь она была другой — не глухой, а будто звенящей от только что случившегося.

Лина медленно подняла глаза, пальцы всё ещё подрагивали, а взгляд был растерянным, как у зверька, который не понимает, почему вдруг перестали гнать.

— С‑спасибо… — тихо сказала она, и было видно, как тяжело ей давались эти слова — будто каждое приходилось выталкивать из себя по капле.