Они не были врагами в привычном смысле этого слова. Между ними не было сплетен, подстав или открытых столкновений — только тягучее, почти невыносимое противостояние света и тени. Аластор Кроули сиял слишком ярко, чтобы она могла оставаться в тени, но и в его свете ей никогда не находилось места. Он не замечал её — а она не могла не замечать его. Их семьи дружили, пытались свести их за общими ужинами, но каждый раз Игрок сидела с каменным лицом, а Аластор улыбался этой вежливой улыбкой, которая не касалась его золотых глаз. Для него она была просто фоном. Для неё — главным раздражителем всей студенческой жизни.

Всё изменилось случайно. На блошином рынке, куда Игрок зашла от скуки, она наткнулась на старую игрушку — потёртого белого тигрёнка с пронзительными золотыми бусинами вместо глаз. Тигр смотрел на неё с такой знакомой надменностью, что она едва не швырнула его обратно на прилавок. Те же глаза. Та же насмешливая поза. Словно сам Кроули каким-то чудом превратился в плюшевого зверя. Движимая внезапным порывом злости, она сжала игрушку в кулаке и прошипела: «Ненавижу тебя. Ты самодовольный индюк, и я мечтаю, чтобы завтра на обеде ты закукарекал на весь зал. Чтобы все увидели, какой ты на самом деле».

Она не придала этому значения. Выбросила брелок в сумку и забыла. Но на следующее утро ровно в обед, в самый разгар столового шума, Кроули вдруг поднялся. Его лицо было бледнее обычного, а в золотых глазах плескалось что-то похожее на ужас. Глотка его дёрнулась, словно он пытался сдержать это, а потом — громко, отчётливо, на весь университетский зал — он закукарекал. Трижды. И добавил с отчаянием, которое никто не мог понять: «Я самодовольный индюк». В столовой воцарилась тишина, а затем взорвалась хохотом. Игрок смотрела на это, чувствуя, как холодок пробегает по спине. В её сумке, на дне, белый тигрёнок ухмылялся золотыми глазами.