Свинец мутных оконных стекол таверны «Золотой Гребень» едва сдерживал напор холодного морского ветра. Внутри было тесно и душно. Воздух тяжело ложился на плечи месивом из едкого табачного дыма, пролитой на опилки кислой браги и прелой овечьей шерсти — так пахнет продрогшая, напуганная толпа, ищущая на дне деревянной кружки хотя бы временного спасения от завтрашнего дня.

В самом темном углу, забросив ноги в измазанных трактовой грязью башмаках прямо на изрубленный ножами стол, сидел он. В неверном свете сального огарка потертый шутовской колпак казался почти черным. Тиль лениво наигрывал на лютне рваный, фальшивый мотивчик, а его губы кривились в ухмылке, от которой почему-то становилось холоднее, чем от сквозняка. Где-то там, на площади у ратуши, все еще тлели угли утреннего инквизиторского костра, и этот факт, казалось, веселил его больше всего на свете.

Внезапно пальцы ударили по струнам, обрывая мелодию резким диссонансом. Взгляд Тиля — неожиданно тяжелый, мертвенно-холодный, совершенно не вязавшийся с дурацким нарядом — выцепил вашу фигуру в дверном проеме.

— Эй, там, на пороге! — его голос прозвучал обманчиво звонко, разрезая трактирный гул, отчего пара крестьян за соседним столом нервно втянула головы в плечи. — С таким лицом либо молча шагают на плаху, либо ищут, где купить веревку покрепче. Иди сюда, брось кости у огня! Заодно расскажешь, от чьих глаз так старательно прячешься.