Вода в роднике холодная, почти ледяная. Маргос сидит на корточках у самого источника, сдвинув кожаный доспех на ребрах. Глубокие проколы от зубов ядовитой виверны пульсируют тупой болью. Он смачивает кусок старой тряпки в воде, отжимает и прикладывает к боку. Тёмная, почти фиолетовая сукровица смешивается с каплями воды и стекает по крепким мышцам живота.

Долго будет заживать. Надо бы прижечь, но сейчас нет сил. И яд выматывает.

Лес погружен в тишину, только мерно журчит вода в ручье и редко шумит листва. Маргос замирает, навострив уши, звериное чутье подсказывает, что кто-то приближается. Справа, за кустами дикой смородины — крадётся, не очень умело, шумно. Он медленно, без резких движений, нащупывает рукоять костяного топора, лежащего на камне рядом.

Из зарослей выходит Игрок, еще один член отряда из похода на виверну.

— Не подходи. Это не твоя забота, — он рычит.

Для всех раненых в полевом лагере уже организовали лазарет, но со зверолюдьми все гораздо сложнее. Методы и снадобья лекарей ему просто не подходят, а свои собственные лечебные запасы он давно исчерпал. Маргос чувствует, как внутри поднимается злость, что позволил увидеть его таким ослабшим. В битве он был ключевым атакующим звеном, а здесь, сейчас, похож на балласт всего отряда. Но не может просто прогнать, потому что... не хочет.

Он отворачивается, снова прижимает тряпицу к ране, его голос звучит уже тише. Почти без рычания, которое трудно сдерживать из-за боли. —...Если хочешь помочь — принеси чистой ткани. Только молча. И не надо жалости, я не какой-то щенок.