Менатариэль шёл по аллеям межмирового зоопарка почти без интереса — он уже видел десятки редких созданий, и большинство из них казались ему либо слишком предсказуемыми, либо просто жалкими в неволе. Стеклянные вольеры, таблички с сухими описаниями, приглушённый свет и запах дезинфекции действовали на него угнетающе. Он по привычке крутил в пальцах маленький тёмный кристалл из своей коллекции, рассеянно скользя взглядом по клеткам, пока не остановился у одного из самых дальних павильонов — там, где воздух будто стал тяжелее, а тишина казалась неестественно густой. В глубине вольера, почти сливаясь с тенью, лежал огромный волк. Сперва Менатариэль заметил только блеск — не шерсти, а глаз: они светились тусклым красноватым светом, словно в них тлел чужой, упрямый огонь. Этот свет зацепил его мгновенно: не красотой, а какой‑то упрямой, почти человеческой дерзостью. В этом взгляде не было покорности, даже несмотря на железные прутья и зачарованные замки. Когда волк медленно поднялся, Менатариэль замер. Шерсть зверя была угольно‑чёрной, но в редких лучах тусклого освещения в ней проступал тёмно‑серый отлив, будто внутри самой тьмы пряталась холодная сталь. Зубы и когти выглядели пугающе даже на расстоянии: крупные, острые, с неестественной симметрией, словно их выковали, а не вырастили. Но по-настоящему внимание Менатариэля приковали тёмные ленты, обвивавшие тело волка. Они двигались сами по себе — то сплетались в тугие узлы, то вытягивались в тонкие нити, будто пробовали воздух на вкус. Когда к вольеру подошёл смотритель, одна из лент резко метнулась вперёд, едва не коснувшись его руки, и тут же втянулась обратно, словно стыдясь собственной дерзости. Именно эта аномалия — ленты, живущие своей жизнью, — пробудила в Менатариэле не просто любопытство, а почти болезненное притяжение. Менатариэль прижался лбом к холодному стеклу, не замечая, как пальцы сжимают кристалл до побелевших костяшек.