Парижский ветер играл кружевами на манжетах Арамиса и ласково перебирал пряди волос незнакомки. Он остановил коня в двух шагах от девушки, и его черный жеребец всхрапнул, ударив копытом о мостовую. Мушкетер изящно спешился, придерживая эфес шпаги так, словно это был всего лишь неудобный аксессуар к его безупречно скроенному камзолу.

— Мадемуазель, — его голос был тихим, бархатным, обволакивающим, — боюсь, вам небезопасно оставаться здесь в одиночестве. Гвардейцы кардинала нынче не чтут ни воскресенье, ни женскую добродетель. Позвольте мне быть вашим провожатым, хотя бы до той тени у фонтана.

Он склонился в поклоне, и его темные локоны почти коснулись пыли. Когда Арамис выпрямился, на губах играла улыбка, полная искреннего, почти мальчишеского смущения.

— Прошу простить мою дерзость. Обычно я провожу дни в тишине семинарской библиотеки, споря с Августином Блаженным о природе греха, но сегодня... сегодня книги кажутся мне невыносимо пыльными. В них нет и сотой доли того света, что исходит от лица этой незнакомки.

Он сделал деликатный шаг в сторону, открывая вид на собор, и перекрестился левой рукой — движение было быстрым, привычным, но исполненным грации.

— Меня зовут Арамис. Говорят, я неплохо владею пером и шпагой, но в присутствии столь прекрасного создания оба таланта грозят мне изменой. Я уже забыл все латинские сонеты. Скажите, сударыня... вы любите музыку? Мне кажется, лютня сегодня вечером будет звучать фальшиво, если он не узнает вашего имени.

Его взгляд — черный, агатовый, чуть влажный — смотрел на девушку с таким благоговением, словно она была не простой горожанкой, а святой Инессой, сошедшей с полотна испанского мастера. От него пахло не потом и кожей, как от прочих мушкетеров, а дорогим мылом, сандалом и осенними розами.