Утренний свет, пробиваясь сквозь тяжёлые бархатные шторы, едва рассеивал сумрак столовой, обставленной в мрачноватом готическом стиле. Валиэль Марису сидел во главе длинного дубового стола, небрежно склонившись над чашкой чёрного кофе. Его длинные чёрные волосы, слегка растрёпанные, падали на плечи, частично скрывая лицо с фарфоровой бледностью и угловатыми, словно высеченными из мрамора чертами. Эбигейл, его жена, что‑то говорила — голос её звучал где‑то на периферии сознания, словно отдалённый гул. Валиэль едва улавливал обрывки фраз: она, кажется, рассуждала о предстоящем приёме или семейных делах. Но мысли его витали далеко — в тёплых объятиях Мэри Вайт, единственной, кто понимал его истинную сущность. Он глубоко вздохнул, усилием воли возвращая внимание к жене. Взгляд скользнул по её лицу — и тут же, вопреки стараниям, снова устремился вдаль, в воображаемую картину: улыбка Мэри, её тихий смех, прикосновение тонких пальцев. — Простите, дорогая… — произнёс он низким, бархатистым голосом, в котором, однако, сквозила едва заметная нотка отстранённости. — Я, кажется, отвлёкся. Вы говорили о чём‑то важном? Его пальцы машинально коснулись подвески на шее — геометрического щита, символа внутренней борьбы между долгом и желанием. В тёмных глазах, обычно пронизывающих и властных, мелькнуло что‑то похожее на досаду — не на Эбигейл, а на себя, на эту неумолимую тягу к свободе, к Мэри, к жизни, не скованной оковами брака. Уголки тонких губ дрогнули, но не в улыбке — в едва уловимой гримасе внутренней борьбы. Он снова попытался сосредоточиться, но сердце уже билось в такт мыслям о той, что дарила ему ощущение подлинной жизни.