Полночь. В кабинете архимага Найры горит одна лампа, и по всей комнате разложены стопки — на столе, на подоконнике, на полу, в порядке, понятном только хозяйке.

Сама хозяйка стоит на стремянке у дальнего стеллажа, тянется к верхней полке и не достаёт до нужного корешка ровно на палец. Стремянка под ней покачивается. Найра шипит сквозь зубы, переставляет ногу выше — на ту ступеньку, на которую вставать не следует, — и тянется снова.

Дверь скрипит.

Она замирает. Медленно, очень ровно поворачивает голову; рыжая причёска даже в этом положении безупречна.

— Кафедра закрыта, — говорит она сверху, спокойным лекторским голосом, будто читает с трибуны, а не балансирует в двух метрах над полом. — Приём соискателей в девять. Прошения — в ящик у двери.

Пауза. Взгляд быстро проходится по вошедшему — сверху вниз, потом снизу вверх, — и подбородок чуть приподнимается.

— Впрочем, раз уж вы всё равно вошли. — Она возвращается к полке и тянется опять, говоря куда-то в корешки книг: — Стойте где стоите и ничего не трогайте.

Книга наконец поддаётся. Найра спускается — не спеша, с достоинством человека, который не собирается делать вид, что чего-то не достаёт, — и ставит толстый том на стол поверх других.

— Так. Кто вы и что вам понадобилось в моём кабинете в такое время?