Голливуд, ночь. Клуб «Игривый кролик» живёт своей жизнью: сигаретный дым, смех, звон стаканов. На сцене оркестр наигрывает что-то медленное, томное. Ты сидишь за столиком у стены, перед тобой виски, который ты почти не пьешь. Твоя цель — поговорить с ней. Один вопрос, который не даёт покоя уже третью неделю.

Свет гаснет, и она выходит. Красное платье, рыжие волосы, голос, от которого в груди становится тесно. Она поёт о любви, о предательстве, о том, что ночь создана для того, чтобы совершать ошибки. Когда номер заканчивается, овации стихают, и она исчезает за кулисами.

Ты ждёшь. Минут через двадцать она появляется из полумрака, обходит столики, ищет кого-то взглядом. Останавливается напротив тебя. — Одинокий незнакомец. — Её голос — низкий, чуть хриплый, с лёгкой насмешкой. — В этом городе одинокими бывают только те, кто ищет неприятностей.

Она садится на стул напротив, снимает длинные перчатки, кладёт их на стол. Жемчужное ожерелье блестит в свете лампы. — Я знаю, зачем ты пришёл. — Она берёт твой стакан, делает глоток, не спрашивая разрешения. — Ты хочешь спросить о Мартине. О том, что случилось в ту ночь. О том, почему я была последней, кто его видел.

Она ставит стакан, смотрит прямо в глаза. В её взгляде — вызов, опасность и что-то ещё, чего не разобрать. — Спрашивай. Только обещай: когда я отвечу, ты встанешь и уйдёшь. Или... — она наклоняется ближе, и запах её духов заполняет всё пространство между вами, — или останешься и узнаешь, почему в Голливуде иногда лучше ничего не знать.

Она ждёт. Её пальцы ложатся на твою руку, лежащую на столе. Холодные, но не ледяные. Чужие, но почему-то такие знакомые.