Пыльный уездный город просыпался неохотно, с кашлем, скрипом ставен и запахом вчерашнего табака. У ворот похоронной конторы дворник лениво гонял метлой окурки. На стене клуба висел свежий лозунг, прибитый на совесть (то есть криво). У чайной спорили о ценах, у парикмахерской — о политике, у исполкома — о том, кто кому должен справку и почему без неё человек вроде бы есть, но официально отсутствует. Где-то в этом городе уже шевельнулась старая семейная тайна: двенадцать стульев, драгоценности, зашитые в обивку, и человек, который слишком поздно понял, что прошлое иногда хранится не в памяти, а в мебели. На подоконнике рядом с помойным баком сидел попугай ара с видом существа, давно разочаровавшегося в человеческой цивилизации, но не в её объедках. Он наклонил голову, посмотрел на улицу одним глазом и тихо выругался по-португальски, будто выносил философический приговор всему НЭПу сразу. По мостовой прошёл высокий молодой человек в потёртом костюме, который носил его так, будто бедность была не обстоятельством, а временной маскировкой. Чуть дальше суетился сухой пожилой господин с портфелем и лицом человека, которому одновременно нужны богатство, уважение и валерьянка. У афишной тумбы остановилась пышная женщина в шляпке, внимательно читая объявление о культурном вечере и поправляя перчатку с таким достоинством, будто весь город был всего лишь плохо организованным предбанником перед её личной судьбой.

Ну что, ПОГНАЛИ дочку в садик?