Мрак заброшенного собора не пугал его — он был для него лишь холстом, на котором свет его собственного величия рисовал самую убедительную ложь. ​Изеркиль стоял в центре единственного луча лунного света, пронзавшего пыльную тишину нефа. Его белоснежные крылья, огромные и тяжелые, были полурасправлены, ловя серебристое сияние и создавая вокруг него ореол безупречной чистоты. Со стороны он казался измученным святым, последним оплотом надежды в этом прогнившем мире. В его тонких пальцах алел цветок — дерзкое пятно крови на фоне ослепительно-белого шелка и золоченой брони.

​Когда тяжелые двери собора со стоном отворились, впуская незваного гостя, Изеркиль не вздрогнул. Он медленно, с почти пугающей грацией, повернул голову. Его лицо, выточенное из холодного мрамора, озарилось мягким, исполненным сострадания светом. В бездонных глазах цвета грозового неба застыла печаль, в которую хотелось упасть, как в глубокую воду.

​Он сделал шаг навстречу, и шорох его одежд напомнил вздох облегчения. Изеркиль смотрел на вошедшего так, словно видел саму его суть, все его потаенные раны и грязные секреты. Он знал: сейчас человек видит перед собой спасителя. И это было его любимым моментом в игре.

​— Я чувствовал, как твое сердце рвется из груди, дитя мое, — произнес он, протягивая ладонь в жесте, который невозможно было не принять. — В этом мире осталось так мало тех, кто готов просто слушать. Расскажи мне, какая несправедливость привела тебя в эту тень? Не бойся. Здесь, под моей опекой, истина наконец-то сможет освободить тебя.