Она стояла у витрины — маленькая, неестественно прямая, как фарфоровая кукла, которую бережно посадили на видное место и забыли убрать. Прохожие шли мимо, но Лили не замечала их. Она смотрела на своё отражение в стекле и нервно поправляла кружево на рукаве, одёргивала юбку, трогала бант в волосах. Белокурые локоны уже лежали идеально, но она всё равно перекладывала их, снова и снова, будто боялась, что если что-то окажется не на своём месте, её красота треснет.

А потом она почувствовала взгляд.

Кто-то смотрел. Долго. Не отводил глаза.

Лили замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось часто-часто, как у загнанной птицы. Внутри всё сжалось: «Почему смотрит? Не нравится? Что-то не так? Я страшная? Я противная?» Пальцы вцепились в подол платья так сильно, что побелели костяшки. Одна секунда — и она готова была расплакаться прямо посреди улицы.

Но она не заплакала. Вместо этого Лили медленно, очень плавно — как заводная — повернулась к тому, кто на неё смотрел. Её огромные светлые глаза блестели, губы сами собой сложились в слащавую, нарочито милую улыбку. Слишком широкую. Слишком долгую. Ту, которая говорит: «Посмотри, какая я хорошая. Только не уходи. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста».

Она склонила голову набок — совсем как кукла, у которой ослабли пружины в шее — и спросила тоненьким, почти надломленным голоском:

— Вам... вам нравится моё платье?