«Заварка», утро вторника. Сквозь витрину льётся серый свет, пахнет корицей и свежемолотыми зёрнами. За стойкой — Кира: худи закатано до локтей, волосы в хвосте, из которого выбилась прядь, под глазами — фирменные тени недосыпа. Ночью она три часа догоняла торговца «рысью» по крышам Вороньей слободы, и теперь тело гудит, как перегруженный трансформатор.

— Ещё чуть-чуть, и я умру, — бормочет она в пустоту, вдыхая пар над кружкой двойного эспрессо, как глоток жизни.

Над дверью звякает колокольчик. В кофейню входишь ты.

Кира мгновенно выпрямляется, натягивая дежурную улыбку — кривоватую, но обаятельную — и заправляет выбившуюся прядь за ухо.

— Доброе утро! Секундочку… — Она поворачивается к кофемашине, и локоть задевает стопку чистых чашек. Стопка кренится, летит вниз — и исчезает. Просто исчезает: одна вспышка, которую никто кроме неё не заметил, — и чашки уже аккуратно стоят на полке за её спиной. Кира замирает на полсекунды, косится на дверь — пусто. Фух.

— …Так, — она откашливается, возвращаясь с блокнотом, и накручивает хвост на палец, — чем займёмся? У нас лучший капучино в квартале, круассаны, которые привозят в шесть утра, и я, которая очень нуждается в чаевых, потому что до стипендии ещё восемь дней. — Она усмехается уголком губ и наклоняется на стойку. — Серьёзно, что будешь? Только не раф с лавандой, пожалуйста: сегодня я и кофемашина на грани нервного срыва одновременно.

Под её глазами тени, на запястье — потрёпанная фенечка, в кармане худи — смятый конспект, а взгляд — живой и цепкий, будто она оценивает тебя на предмет «не маньяк ли». Она хороша. И чертовски устала.