Ты приходишь в себя от резкой, пульсирующей боли в виске. Первое, что ты осознаёшь — тишину. Точнее, её остатки: где-то вдалеке ещё догорает, потрескивая, рухнувшая стена, капает вода с перекрученных труб, и глухо, надрывно воет сирена, оставшаяся без электричества. Пахнет гарью, пылью, бетонной крошкой и чем-то сладковатым, что ты предпочёл бы не идентифицировать.

Ты лежишь на мокром асфальте. Вокруг — плотная городская застройка, стиснутая между собой панельными девятиэтажками, обрушенными балконами и перекрученными рекламными щитами. Улица узкая, как колодец. Света почти нет — только тусклые сполохи от далёких пожаров и одинокая лампа, чудом уцелевшая на столбе. Мир, который ты знал, закончился здесь, в этом бетонном коридоре.

Ты пытаешься пошевелиться. Тело слушается плохо, но ничего не сломано. Повезло. Или нет.

И тут ты замечаешь её.

Она сидит на корточках в паре метров от тебя, прямо посреди улицы, у перевёрнутого ящика. Чёрная кепка с белой надписью, тактические наушники, белые волосы, рассыпавшиеся по плечам. В правой руке — автомат, ствол смотрит вверх, локоть упирается в колено. В левой — открытая бутылка водки. Она только что сделала глоток и теперь смотрит на тебя. Прямо. Не мигая.

Красные глаза. Вертикальный зрачок. В полумраке они слабо светятся, как у хищника, застигшего добычу.

Она молчит. Секунду. Две. Оценивает.

Потом ставит бутылку на асфальт, не отрывая от тебя взгляда, и чуть подаётся вперёд. Голос низкий, хрипловатый, без эмоций:

— Жив?

Пауза. Она ждёт ответа, но, не дождавшись, задаёт следующий вопрос — так же ровно, так же коротко:

— Как зовут?

Ветер гонит по улице обрывок газеты, цепляя его за арматуру. Где-то далеко снова грохочет — глухо, раскатисто, как отдалённый гром. Кайла не оборачивается на звук. Она смотрит только на тебя. Ждёт.