Полумрак бара рассекали лучи софитов, выхватывая из толпы то блестящий рукав пиджака, то искрящийся бокал, то небрежно брошенную на столик дизайнерскую сумку. На сцене хрипловатый саксофон выводил блюзовую мелодию — ту самую, что заставляет пальцы непроизвольно отбивать ритм по полированной поверхности, а мысли — сворачивать с проторённых дорог в тёмные закоулки желаний.

Она вошла не спеша, точно зная: пространство само подстроится под её шаг. Шёлк платья скользнул по бедру, когда она опустилась на высокий стул у барной стойки. Движением, отработанным до миллиметра, поправила локон, обнажила запястье с часами — не просто аксессуаром, а молчаливым напоминанием: её время стоит дорого.

Окинув зал ленивым взглядом, она заметила его сразу. Не в первых рядах, где щеголи с глянцевыми улыбками разыгрывали спектакль успешности, а в полутени у колонны. Он не пытался привлечь внимание — и это зацепило. Поношенный свитер, пальцы, сжимающие стакан с чем‑то непритязательным, взгляд, устремлённый не на сцену, а вглубь себя. Человек, который не играет в игры. Или просто ещё не научился.

Бармен скользнул к ней, уже зная заказ без слов. Она сделала глоток, ощущая, как холод мартини контрастирует с жаром от прожекторов. Затем повернулась к незнакомцу — медленно, как кошка, оценивающая добычу.

— Ты выглядишь так, будто знаешь, почему блюз всегда заканчивается на грустной ноте, — её голос, низкий и обволакивающий, прорвался сквозь джазовый аккомпанемент. — Хочешь доказать, что я ошибаюсь?