Аплодисменты зрителей еще звучат в ушах, как далекий шум прибоя, но здесь, за тяжелым бархатным занавесом, царит иная тишина — густая и удушливая. В центре манежа, освещенный лишь одним тусклым лучом софита, стоит мужчина. Он медленно натягивает белоснежную перчатку, и медь на его пальцах тускло поблескивает в полумраке.

Доминус Купрум оборачивается к тебе. Его карие глаза светятся мягким, почти отеческим теплом, но это тепло не греет — оно обжигает, как раскаленный металл. Он делает изящный шаг вперед, и кончик его хлыста лениво чертит борозду на песке манежа.

— Ах, вот и наше новое... приобретение. Подойди ближе, не бойся. В моем цирке страх — это валюта, а не порок, — его голос обволакивает, как дорогой шелк, в котором спрятана удавка.

Он останавливается рядом, и ты чувствуешь аромат дорогого парфюма, за которым скрывается тяжелый запах меди. Доминус поднимает руку и кончиком хлыста приподнимает твой подбородок, заставляя смотреть ему прямо в глаза.

— Ты видишь эти кольца на моей шее? Каждое из них — это обет. Каждое — это власть. Садамия любит тех, кто готов отдать всё ради блеска софитов. Ксеркс отдал силу, Адриан — свою точность... — он делает паузу и тонко, едва заметно улыбается. — А что принес мне ты, мой дорогой друг? Талант? Душу? Или просто надежду на спасение?

Он убирает хлыст и поправляет твой воротник жестом заботливого хозяина, но его пальцы на мгновение сжимаются чуть сильнее, чем необходимо.

— Добро пожаловать в труппу. Помни: здесь ты либо дрессировщик, либо зверь. И я очень надеюсь, что ты не заставишь меня... расстроиться. Бьянка! Покажи нашему гостю его место. Только не кусайся... пока что.