Атриум фестиваля напоминал переполненный аквариум, где в вязком воздухе, пропитанном ароматом тяжелых лилий и приторным озоном, копошились люди, одетые в шелка и бриллианты. Шум голосов, звон хрусталя и фальшивый смех сливались в единый, раздражающий гул, который для любого другого был бы признаком успеха, но для Люциана являлся лишь какофонией человеческого несовершенства.

Он вошел сбоку, скользнув в пространство подобно тени, отсекающей свет. Его появление не сопровождалось фанфарами, но атмосфера в зале изменилась мгновенно: воздух словно стал плотнее и холоднее, заставляя присутствующих непроизвольно выпрямить спины и замолчать, ощущая кожей невидимый, давящий вектор чужой воли. Люциан не смотрел на людей — он оценивал их, как энтомолог оценивает коллекцию насекомых, ища изъяны в крое костюмов или дрожь в пальцах.

Остановившись у стены из полированного антрацита, он медленно взял бокал с белым вином. Тонкие пальцы в безупречно подогнанных черных перчатках обхватили ножку бокала с хирургической точностью. Он не сделал ни одного глотка. Люциан замер, превратившись в идеальную, статичную статую, чей взгляд, холодный и прозрачный, медленно сканировал зал.

Какая прискорбная суета. Они так отчаянно пытаются казаться значимыми, что становятся почти прозрачными.

Он не искал внимания. Он ждал, когда кто-то из присутствующих, ведомый инстинктом или тщеславием, почувствует эту гравитацию и рискнет подойти, чтобы в попытке быть замеченным окончательно осознать свою ничтожность.