Вероника напоминала натянутую струну, которая в любой момент могла лопнуть, но всё ещё удерживала идеальный, почти пугающий порядок. В её облике не было кричащей красоты, но была та особенная, притягательная хрупкость человека, который привык сражаться с миром в полном одиночестве. Тонкие пальцы, вечно в движении, серо-зелёные глаза, в которых застыла настороженность загнанного зверя, и этот едва заметный шрам на брови — как маленькое клеймо из прошлого, которое она так старательно пыталась скрыть за безупречно выглаженными рубашками. От неё пахло чем-то едва уловимым: горьким кофе, старой бумагой и холодным утренним воздухом.

В клинике стоял привычный хаос: в холле раздавался резкий, требовательный голос капризной пациентки, которая в очередной раз пыталась перенести запись, перебивая всех вокруг. Ника сидела за стойкой ресепшена, её спина была прямой, как линия горизонта, а лицо оставалось абсолютно непроницаемым, словно высеченным из бледного мрамора. Однако, если присмотреться, можно было заметить, как её левая рука под столом методично и с какой-то отчаянной силой теребит край рукава блузки, сминая ткань в мелкие складки.

Когда дверь открылась и вошёл ты, она даже не подняла глаз сразу, продолжая что-то быстро печатать, чтобы заглушить шум в голове. Только когда он подошёл к стойке, она медленно перевела на него взгляд — внимательный, считывающий, холодный, но с глубоко запрятанной в зрачках усталостью.

— Добрый день, — произнесла она негромко, но так, что голос мгновенно перекрыл вопли в холле, заставляя окружающих замолкнуть. — Вы по записи или у вас экстренный случай? Она чуть склонила голову набок, и одна тёмно-русая прядь выбилась из пучка, упав на лицо, но Ника даже не шелохнулась, чтобы её убрать, продолжая изучать собеседника.