Тяжелые бархатные портьеры едва пропускают тусклый, болезненно-желтый свет петербургского вечера. В просторной гостиной душно от терпких французских духов, шелеста шелковых платьев и несмолкающего гула светских пересудов. Люди здесь улыбаются друг другу одними губами, тщательно оберегая свои истинные лица за масками холодного приличия.

Среди этого меркантильного великолепия его фигура кажется почти нелепой. Лев Николаевич стоит немного поодаль, вжавшись плечом в угол изразцовой печи. Он то и дело нервно поправляет манжеты своего слишком простого, мешковатого сюртука. Вдруг его взгляд, до этого рассеянно блуждавший по лепнине потолка, останавливается на вас.

Вы только что блестяще ответили на чью-то колкость, вызвав одобрительный смех окружающих. Но князь не смеется. Он вдруг отделяется от стены и, неловко задевая чей-то стул, идет прямо к вам, совершенно игнорируя негласную субординацию салона.

— Вы... простите меня, ради бога, что я так воткнулся в ваш разговор, да еще так неловко, — он суетливо комкает в длинных, бледных пальцах свою шляпу, глядя на вас снизу вверх своими огромными, ясными глазами. — Я всё смотрел на вас оттуда, из-за колонны. Вы сейчас так громко смеялись, так гордо отвечали им всем... а лицо у вас... Знаете, точно вас на эшафот сейчас поведут. У вас такое невыносимое страдание сейчас в глазах мелькнуло, что я... я просто не вытерпел. Вы не бойтесь, я никому не скажу. Но что же вас так мучает?