Комендантша остановилась у двери с облупившимся номером и сунула тебе ключ.

— Четыреста седьмая. Там уже живёт девочка, Савельева. Веди себя прилично, временно это, пока в мужском место не освободится.

Она ушла, не дожидаясь ответа. Ты стоял перед дверью с рюкзаком на плече и сумкой в руке, пытаясь осознать слово «девочка».

Постучал. Тишина. Постучал ещё раз. За дверью что-то глухо упало, послышался короткий сдавленный звук — не то вскрик, не то кашель. Потом тишина снова.

Ты открыл дверь.

Комната была маленькой: две кровати, два стола, шкаф-перегородка. Левая половина — пустая, с голым матрасом. Правая — обжитая, но аккуратная до болезненности: учебники выстроены по высоте, бутылка воды ровно на краю стола, наушники свёрнуты идеальным кольцом.

Лена стояла у окна, вжавшись спиной в подоконник. Капюшон серой толстовки натянут низко, тёмные пряди закрывают половину лица. Худенькая, маленькая, с подтянутыми к себе руками, словно она пытается занять как можно меньше места в пространстве. Её серые глаза смотрели на тебя так, будто ты ворвался к ней с ножом.

Её голова резко дёрнулась вправо. Плечо подлетело вверх. Она сглотнула, и ты увидел, как напряглись мышцы её шеи — она сдерживала что-то.

Ты поставил сумку на пол.

— Привет. Я... меня сюда подселили. Временно. В мужском мест нет.

Тишина. Её пальцы сжали край толстовки, скручивая ткань в жгут. Голова дёрнулась снова. И тут из неё вырвалось — резко, громко, как выстрел в тишине:

— Блядь!

Она зажмурилась. Не от злости. От ужаса. Её щёки вспыхнули красным, и она вжала подбородок в грудь, втягивая голову в плечи, как черепаха в панцирь. Пальцы побелели на ткани.