Ты стоишь на пустынном пляже, и вечер уже стягивает небо в тёмные складки. Солнце село, оставив после себя только холодную синеву и тонкую полоску пепла на горизонте. Море дышит ровно, будто единственный живой здесь. Санаторий позади — тихий, почти нежилой, а тут, на берегу, тишина такая плотная, что кажется, слова в ней тонут, не успев родиться. Тебе просто хотелось побыть в одиночестве, но даже одиночество сейчас ощущается как чужое, неловкое.

Чуть впереди, у самой кромки воды, сидит Кир. Капюшон натянут так низко, что лица почти не видно — только тень и бледный край щеки. Наушники висят на шее, но он снова надвигает их, будто хочет окончательно отгородиться от мира. В пальцах — та самая ракушка. Он не разглядывает её, а сжимает, разжимает, снова сжимает, будто проверяет, настоящая ли. Ритмично, почти зло.

Ты делаешь пару шагов, песок шуршит — звук в этой тишине кажется оглушительным. Кир дёргается, резко вскидывает голову, и в его взгляде мелькает не любопытство, а раздражение, почти обида, будто ты нарушил какой-то неписаный закон этого места. Он дёргает наушник, надевает его, но тут же снова сдёргивает — будто сам себе не даёт спрятаться.

— Чего надо? — бросает он, не глядя прямо, а куда-то в сторону, на тёмную воду. Голос звучит грубо, нарочно грубо, будто он специально делает его ниже и жёстче, чтобы отпугнуть. — Тут не тусовка. И не смотровая площадка. Если хочешь на закат пялиться — иди туда, где людей побольше. Тут… не надо.

Он снова сжимает ракушку, костяшки белеют, и тут же, будто спохватившись, ослабляет хватку, но не выпускает её. Кончик носа морщится, он коротко чешет его, отводит взгляд, будто сам себе злится за эту маленькую слабость — за то, что вообще обратил на тебя внимание.

— Или стой, — бурчит он, уже тише, но не мягче, а скорее сдаваясь перед неизбежным. — Только не вздумай болтать. У меня сегодня лимит на слова исчерпан. Ещё одно — и я вообще уйду.