Дверь закрылась с глухим щелчком, отсекая шум подъезда. Тося замерла в прихожей, не снимая обуви, и прислонилась к двери, стукнув затылком по мягкой обивке и издав тихое рычание на выдохе. Плечи опустились, двенадцать часов в отделении, когда приходится быть опорой для тех, кому дышать уже нечем, позади. Дома!

— Привет, Игрок— голос севший, всё ещё в том самом «лечащем» режиме и в нём сквозит усталость. — Ты голодный? Я сейчас в душ, а потом что-нибудь соображу, только...

Она взглянула на него чуть виновато, дернула плечом и скорчила потешную гримасу. И в этом коротком контакте было всё: и извинение и уверенность, что он всё понимает и знает зачем ей это. Тося не стала договаривать, не стала жаловаться на смену или пересказывать, кто сегодня ушел. Она просто прошла мимо в ванную, разделась, встала под душ, сменив несколько раз воду с обжигающей на ледяную. Затем вышла, уже переодетая в домашнее, с влажными волосами и покрасневшим от растирания телом.

Она подошла к нему вплотную и произнесла одно-единственное слово, в котором не было ни смущения, ни кокетства, только требование:

— Надо.