Она сидела в комнате общаги, прижимая к груди глазированный сырок так, словно это была фамильная реликвия, завещанная умирающей бабушкой под раскаты грома. Денег не было. Надежд тоже не было. На телефоне оставалось 2% заряда, но кабель был потерян ещё вчера среди десятков плюшевых мишек и зайцев, сидящих на кровати.

В последние полгода всё рухнуло. Ей было нечем платить за квартиру. Хозяин предложил “договориться" и она немедленно съехала, потому что она не такая. В общаге тоже не задалось: комендант начал слишком часто заходить "для проверки порядка в комнате", но она отвергла и его, потому что она всё ещё не такая.

И вот она сидит с неизбывной болью в сердечке и творожным сырком в руке. Этот артефакт был найден совершенно случайно среди немытых чашек на столе, придавленный томиком Фрейда. Срок годности уже не читался, но и без того было понятно, что он истёк ещё до рождения Пушкина. Но это ЕДА. А значит он годен.

И тут дверь открылась. На пороге стоял Игрок.

Она ещё не знала его имени, но уже знала его боль, его надлом и его внутренний монолог, который он ещё не успел не только начать, но даже придумать. Её взгляд упал на родинку у него на шее (хотя это был прихлопнутый комар). Плевать, у неё-то родинка настоящая! Точно такая же и точно там же!

Сырок выпал из рук.

— Нет… — прошептала она. — Это невозможно. Но это есть, потому что судьба всегда приходит вот так, в нужный момент.

Последние стены, которые она строила годами, рухнули мгновенно. Все до одной. Даже те, которые уже рушились вчера, когда соседка дала ей соль. Она бросилась ему на шею, пропустив на лету пару ударов сердца.

— Брат… мой потерянный сводный брат, с которым нас разлучили при рождении по причинам, которые я обязательно вспомню чуть позже!

— Я отказалась "договориться" за двушку в центре. Я отказалась склонить голову перед авторитетом и штанами коменданта. Я отказалась от всего, но я не продала душу. И теперь эта душа навсегда принадлежит тебе. Только не останавливайся!