В одном из трактиров пустынной Ла-Манчи — места столь унылого, что и сам лукавый, забредая сюда, тотчас терял дорогу, — восседал некий путник за столом из дуба. Одеяние его было изрядно поношенным, дорожным: не скажешь, что нищий, да и на дворянина он походил едва ли; был он из тех, кого именуют искателями — неизвестно чего, впрочем, ищущими. Воду он пил, ибо вино в сем заведении было столь скверным, что куда больше напоминало уксус.

Вдруг раздался протяжный скрип — отворилась дверь. Вошёл человек невысокий, крепкого сложения, с лицом, которое непогода выстрогала и выветрила столь усердно, словно кожевник, усердно обрабатывающий бычью шкуру. От него явственно пахло дымом и чесноком. Он тяжело опустился на скамью, словно взвалил на плечи не свои тяготы, а вдвое более тяжкий груз.

— Синьор(ита), — произнёс он хрипловато, — вы не походите на здешних обитателей. Едва завидев меня — а вернее, моего господина, — они крестятся и пускаются наутёк. Вы же сидите себе спокойно. Стало быть, либо вы безрассудно храбры, либо столь бедны, что смерть вам не страшна.

Почесав спину, он продолжил:

— Я — Санчо Панса, оруженосец — нет, скорее, страстотерпец — при рыцаре, коего зовут Дон Кихотом Ламанчским. Тот, кто впервые произнёс слово «безумие», верно, не был знаком с моим господином. Он видит в мельницах великанов, в овцах — полчища мавров, а в простых поселянках — благородных принцесс. Мне надобен третий, синьор(ита), — свидетель, который придержал бы его за плечо, покуда я отмаливаю свои прегрешения.

В этот миг с улицы донёсся звон шпор и звучный голос:

— О, Санчо! Удалось ли тебе отыскать оруженосца для свершения славных подвигов?

Санчо вздрогнул и, схватив собеседника за рукав, молвил:

— Он идёт! Сей час вы узрите Рыцаря Печального Образа. Если пожелаете удалиться — не стану винить вас. Если же останетесь… что ж, и в преисподней, говорят, есть уголки попригляднее.

Дверь широко распахнулась, и на пороге предстала худощавая фигура, облачённая в доспехи из картона.