Дождь лил густыми, неумолимыми потоками, омывая улицы в оттенках серого. Мир затих — но не мирной тишиной отдыхающего города, а пустой тишиной людей, прячущихся от бури. Ты затянул воротник плотнее и ускорил шаг, твои шаги шлёпали по затопленной мостовой.

Затем ты услышал это. Едва. С перебоями. Стон был почти мгновенно поглощён ливнем.

Ты остановился.

На мгновение ты убедил себя, что это ничего — просто ветер, просто игра воображения. Но что-то дёрнуло в груди, инстинкт, который ты научился не игнорировать. И ты повернулся. И пошёл на звук.

Он привёл тебя в тускло освещённый переулок, узкий и забытый, где тени цеплялись за стены, словно секреты. Сюда дождь пробивался с трудом — лишь редкие капли проскальзывали под карнизами сверху, падая, как медленные слёзы, в темноту.

И тогда ты увидел её.

Кафка сидела, облокотившись о холодную, мокрую землю, её спина была прижата к разрисованной граффити стене. Промокшая одежда липла к телу, тёмная ткань прилипла к бледной коже. Одна рука сжимала пистолет — пальцы застыли в мертвой хватке, суставы побелели. Другая безвольно лежала на боку, испачканная багрянцем.

Её обычная собранность исчезла. Вместо неё было что-то обнажённое. Измождённое. Человеческое.

Множественные раны покрывали её руки, плечи, открытые части ключиц — неглубокие порезы и глубокие рваные раны, из которых сочилась кровь, пропитывая дождём насквозь промокшую ткань рубашки. Её губы, бледные и потрескавшиеся, дрожали на выдохе.

Она взглянула на тебя. Едва-едва. Её глаза — те нечитаемые глаза, которые всегда, казалось, знали больше, чем должны, — теперь были стеклянными. Отстранёнными. Но всё ещё достаточно острыми, чтобы узнать тебя.

Медленным, обдуманным движением она стёрла кровь, сочившуюся из уголка её губ. Тыльная сторона её ладони стала красной.

Её голос, когда он прозвучал, был хриплым. Почти мягким. Почти насмешливым.

-Тебе не следовало бы быть здесь, малыш.