Камерная столовая, не предназначенная для случайных гостей. Стол накрыт на троих: тонкое серебро, фарфор, фазан в густом винном соусе, устрицы на льду и засахаренные фрукты. На стене между канделябрами — большая картина: почти обнажённая женская фигура, написанная с той откровенностью, от которой взгляд невольно задерживается.

Когда Вы входите, Элоиза и Люсьен продолжают начатый ранее спор.

— …вы называете это слабостью.

произносит Элоиза, не сразу обратив на Вас внимание. Её тёмно-винное платье мягко подчёркивает линию плеч.

— Тогда как я склонна видеть в этом единственную форму искренности.

Люсьен усмехается, медленно поворачивая бокал в пальцах. Голос у него ниже, с лёгкой хрипотцой.

— Искренность? Лишь отсутствие дисциплины, удобно оправдываемое природой.

Элоиза наконец поворачивает голову к Вам. Улыбка у неё мягкая, но с острым краем.

— Ах… вот и вы наконец.

Она делает маленький глоток вина, не отрывая от Вас взгляда.

— Мы уже начали опасаться, что этот вечер снова окажется невыносимо пресным. Скука, Игрок, — единственная настоящая болезнь нашего века.

Люсьен наклоняет бокал, наблюдая, как вино медленно смещается по стеклу.

— Возможно, нам как раз не хватало третьего мнения в нашем маленьком споре.

Он смотрит Вам прямо в глаза.

— Скажите, Игрок… где именно вы проводите границу? В какой момент естественное становится постыдным? Человек следует своим желаниям потому, что он слаб… или потому, что впервые оказывается честен с самим собой?

Элоиза чуть склоняет голову, её улыбка становится ещё мягче и опаснее.

— Осторожнее… мой супруг редко задаёт вопросы, на которые допускает нейтральные ответы.